Память

Александр Зосимов: «Бумажная архитектура избавляет от необходимости идти на компромисс»

«АВ» публикует интервью недавно ушедшего Александра Зосимова Василию Бабурову, данное еще в 2004 г. и приуроченное к 20-летнему юбилею бумажной архитектуры. Текст тогда так и не увидел свет.
Его сопровождают работы А.Зосимова начиная с 1980-х гг. по наши дни. Часть из них также до последнего времени не была опубликована.

 

Василий Бабуров:
— Чем, по вашему мнению, была бумажная архитектура?

Александр Зосимов:
— Бумажная архитектура не была каким-то движением или архитектурным направлением. По-моему, это ряд выставок и несколько каталогов, где Юра Аввакумов выступил в роли куратора. В этом качестве он, естественно, занимался селекцией, собирая работы определённого периода времени, которые соответствовали концепции его кураторского проекта.

Так как большинство «бумажников» в то время участвовало в разнообразных конкурсах (прежде всего, в японских), то именно эти проекты и составили большую часть бумажной коллекции. Затем, когда время пришло, Юра «похоронил» проект, создав депозитарий бумажной архитектуры, который, однако, открыт для новых поступлений.

 


Проект отеля.

 

Василий Бабуров:
— Что дало толчок бумажной архитектуре?

Александр Зосимов:
— Я думаю, несколько успешных конкурсов, сделанных под руководством Ильи Георгиевича Лежавы — такие как «Пространство для общения людей в городе» Влада Кирпичёва и «Театр для будущих поколений», который делала целая компания — стали прелюдией конкурсного бума 1980-х годов. Институт «рабства» запросто знакомил нас со старшими коллегами: Кирпичёвым, Хазановым, Беловым, Аввакумовым, Арзамасовой, Евзовичем и другими и приобщал к профессии лучше, чем «академические штудии». Для меня всё начиналось с общения с этими людьми, ну и, конечно, с однокурсниками: Андреем Дмитриевым и Андреем Чельцовым.

Важную роль для меня ещё сыграли архитектурные обозрения Евгения Асса и Андрея Родионова, которые еженедельно проходили в библиотеке Дома архитектора. В МАРХИ в то время о современной архитектуре знали не так уж много, и для нас, студентов эти лекции были главным источником информации. Было непонятно, почему нравится Суханово (хотя Корбю тоже нравился), почему нельзя и то, и другое. Преподаватели объяснить это были не в состоянии. Они либо не знали, как это сделать, либо не хотели, либо были в плену каких-то своих вкусовых пристрастий.

Для меня открытием и потрясением стали тексты Роберта Вентури. Когда я прочёл отрывки из его книги «Сложности и противоречия в архитектуре», всё стало на свои места. Вентури примирил меня с действительностью. Я как раз закончил ФОП, перешёл на 3-й курс, а это то самое время, когда человек освоил азы профессии, порисовал, поотмывал и только-только начинает входить во вкус. Ему уже что-то нравится, он понимает, что не ошибся с выбором вуза. Прочитав Вентури, я понял, что архитектура в значительной степени — игра, в которую можно играть на свой манер. Постмодернистская парадигма стала для меня программой.

 


Проект храма Св. Николая под Москвой.

 

Василий Бабуров:
— А в конкурсах вы участвовали?

Александр Зосимов:
— В основном в качестве раба, хотя три проекта я сделал один. Два японских — «Мост через ручей» и «Монумент 2001 года», а также «Пространство XXI века», который проводился в 1988 году. В одном из них («Мост») я использовал аллюзию на подвесной мост в виде фонарей, а другой («Монумент 2001 года») я просто начал рисовать с угла, и никакой литературы там не было.

Это был конкурс-круиз. Там были почти все «бумажники» и много молодых архитекторов из других стран. Мы плыли по Средиземному морю, заходили в Афины, Сиракузы, Сплит, побывали на Крите. На палубах в разных углах, в куче бумаг компании и одиночки делали свои проекты. Придя в Венецию, наш огромный пароход «Лев Толстой» встал на якорь в Джудекке. На водном такси мы перевезли все проекты на площадь Сан-Марко и разложили их (разумеется, с благословления властей) по диагонали — метров на сто. Это было незабываемо.

 


Проект небоскребов.

 

Василий Бабуров:
— Каким виделось пространство XXI века из 1988 года?

Александр Зосимов:
— Там было множество идей. Мой проект — это исправленный «Бельведер» Эшера — простая «плакатная» метафора пространства нового века. За это мне дали бронзовую медаль Карла Фридриха Шинкеля, которая в те времена была медалью Союза архитекторов ГДР. Все остальные мои работы были вне конкурсной деятельности. Вначале это были коллажи, которые я начал делать в 1985 году и которые Юра Аввакумов счёл возможным включить в экспозицию очередной «бумажной» выставки. Вернувшись из армии после института, я работал в НИИ культуры у Вячеслава Леонидовича Глазычева. Наш маленький коллектив состоял из четырёх человек и назывался Сектор культурного потенциала города. Занимаясь малыми городами, мы ездили в командировки и устраивали проектные семинары. Так или иначе, это пересекалось с моими бумажными «виршами». Коллажи сменились увражами, где я выступил в роли заказчика и исполнителя одновременно. Эти работы, выполненные за довольно долгий период времени (с конца 1980-х по 2002 год), также вполне можно отнести к бумажной архитектуре.

 


Коллаж «Театр».

 

Василий Бабуров:
— Все «бумажники» — такие разные люди. Что было у них общего?

Александр Зосимов:
— Главное, что объединяет всех «бумажников», — это дух профессиональной свободы — свободы от официоза 1970-х-1980-х, от сухого «академизма» МАРХИ, наконец, может быть, от метровых подрамников…

 


Проект музея.

 

Василий Бабуров:
— Многие говорят о «бумажном» проектировании как о сублимации «реальной» архитектуры.

Александр Зосимов:
— У меня не было того противостояния, о котором говорят сейчас многие «бумажники». Мне было интересно делать какие-то вещи для себя в жанре станковой архитектуры. Также это делали, простите за сравнение, Пиранези или Неффорж. Они, я думаю, не сублимировали, когда делали свои гравюры, им это просто нравилось. Для меня бумажное проектирование было естественным процессом, органичным развитием моего пути в архитектуре.

Василий Бабуров:
— То есть, строительство не является для вас внутренней необходимостью?

Александр Зосимов:
— Реализация проекта — это замечательно, и против реального проектирования я ничего не имею. Сам этим зарабатываю на жизнь, но часто приходится идти на компромиссы, от которых бумажная архитектура свободна (для меня, по крайней мере). Так что пока «строительство» — это необходимость, но не внутренняя.

Василий Бабуров:
— Судя по вашим работам, видно, что ближе всего вам эстетика постмодернизма.

Александр Зосимов:
— Находясь в пресловутой постмодернистской парадигме, мне не чужда никакая эстетика. Эстетически я почти всеяден. И работать в псевдоклассических формах всю оставшуюся жизнь я не собираюсь. Хочется верить в то, что если всем поклонился, то свободен. И всё-таки, как бы высокопарно это не звучало, основная профессиональная проблема — это поиск персонального, авторского языка. Как и многие, я играю в эту «поисковую» игру, пока она мне не наскучила.

Василий Бабуров:
— В ваших работах можно усмотреть антисоветский, соц-артовский подтекст. Была ли бумажная архитектура формой диссидентства, протестом против советской действительности?

Александр Зосимов:
— Отчасти бумажная архитектура была пассивным протестом против советской действительности. Об официозе и подрамниках я уже говорил. Но протест не есть задача архитектуры, и этим многое сказано. Мы другая отрасль… Поэтому всё «социальное» или «социально-ироническое», что присутствовало в моих работах — не более чем фон для метафизики и романтики. Когда я ставлю паровоз в качестве водокачки в поле, здесь нет никакой политики, то есть того, что составляет соц-арт, а имеет место простое изменение контекста в совершенно конкретном случае. И три мавзолея — это не карикатура, а просто три мавзолея. Ирония может присутствовать как имманентное явление культуры, а может не присутствовать. Важнее пространство и его метафизика со всеми возможными значениями.

Василий Бабуров:
— Какое место в культуре занимает бумажная архитектура?

Александр Зосимов:
— Для нашей архитектурно-провинциальной страны бумажная архитектура — наверняка явление. После «Декабрьской революции» 1956 года мы оказались в столь беспросветной ситуации, что говорить о каком-то вкладе в мировую реальную архитектуру невозможно. На фоне того, что проектировалось и строилось в 1970-е—1980-е годы, работы «бумажников», конечно, выделяются. И хотя «бумажники» — люди абсолютно разные, объединял их дух свободы и преданность профессии. Было заметно, что свои проекты они делали с душой. Совершенно разные работы можно было повесить рядом, и это не резало глаз. Что же касается общемирового контекста, то бумажная архитектура 1980-х — как мне кажется, явление довольно скромное.

 

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о