Территориальный суверенитет как основа Русской государственности
В основу Русской государственности от Древней Руси до Советского Союза и России, включая экономику и хозяйственную жизнь страны, издревле были положены пространственные приоритеты, связанные с защитой, сохранением и приращением русских земель. Дополнительным обоснованием важности именно пространственного измерения для формирования и развития Русского государства-цивилизации является понятие территориального суверенитета, которым оперирует российский политолог И.Димитриев.
В нескольких своих постах он поднимает фундаментальную культурологическую проблему, связанную с нахождением в центре русской картины мира понятия пространства, читай — территории, или земли, а значит — территориального суверенитета, что восходит еще к дохристианской эпохе. В отличие, например, от западной традиции с ее центрирующей ролью индивида как предпосылки суверенитета народа (Димитриев И. Основа российской государственной традиции — земля первична, а народ вторичен).
Отправной точкой рассуждений автора является постоянное возвращение в ходе переговоров Президента России с американской стороной территориального нарратива. Да, торги идут и вокруг снятия санкций, транзита, гарантий безопасности и др., но все же принципиальны именно эти в настоящий момент выжженные дотла земли, — подчеркивает И.Димитриев.
Он полагает, что за этим скрываются глубинные архетипы русского культурного сознания. В российской политической традиции территория воспринимается не как привлекательный ресурс, а как неотъемлемая часть государственного тела, отчужденная в результате предательства позднесоветских элит в конце 1980-х — начале 1990-х гг. «Потери народа терпимы, а потеря земли — непростительна… Это превратилось в ритуал возвращения утраченного, почти мессианский мотив: как будто история дала России „задание“ вернуть своё. А кем ее заселить и для чего использовать — это уже второй вопрос».
«В православной традиции „Святая Русь“, „хранимая Богом земля“ — земля сакрализуется, становится неотъемлемой частью религиозного и культурного самосознания… Не „люди православные“, а земля православная — так формулируется духовная карта».
Автор приводит пример из недавнего прошлого, возвращении Крыма в родную гавань в 2014 г. — делается акцент на территорию как объект борьбы, а не на права человека, благополучие населения и т.п. «Референдум как бы подтверждает, что „земля исторически наша“, но об этом вспоминают лишь в контексте позиции Запада — вот, мол, демократические процедуры, как вы любите».
Территории выступают не инструментом, но целью. В основу российской государственной традиции положена сакрализация земли. «Не народ, не нация, не права и свободы — а именно земля как священный, государствообразующий объект. Расширение и удержание земли не требуют рационального объяснения. Это сама суть власти, её историческая программа… В российской политико-культурной традиции устойчивый акцент делается на землю как сакральную и идентификационную основу, а не на народ как субъект власти или носителя суверенитета. Это прослеживается в риторике, символике, мифологии и даже в юридических и идеологических формулах».
С целью обоснования своей позиции И.Димитриев предпринимает исторический экскурс. Он приводит летописное «О Русская земля! Уже за шеломянем еси!» — начальные строки из «Слова о погибели Русской земли» XII века. «Первый пафос — не о народе, а о земле, над которой сгущается угроза. Народ здесь не субъект, а скорее часть пейзажа, пассивный участник судьбы земли».
В фольклоре архетип «Мать-сыра земля» — это персонифицированный символ земли как кормилицы, как источника жизни и жертвы. «Даже в проклятьях: „Чтоб земля тебя не приняла“ — это высшее наказание».
В основе Московского государства лежит собирание воедино не народа, а земель. Формула Ивана III звучит как «Мы — наследники Русской земли». Политика Екатерины II основывалась на «присоединении земель».
И в советское время это акцентирование неприкосновенности территории поставлено во главу угла. В Великую Отечественную войну формулы «Защитим нашу землю» и «Не отдадим ни пяди земли» имели героико-символическое звучание.
«Политический субъект в российской традиции — это государство над землёй, а не общественный договор между людьми», — формулирует И.Димитриев.
Особенно отчетливо этот архетип культурного сознания русских проступает в сопоставлении с западной традицией. «В Древнем Риме был противоположный российскому код: источником власти считался римский народ — Senatus Populusque Romanus… Идеологически Римское государство оформлялось как союз граждан, а земля и провинции были их владением, а не „телом государства“ в сакральном смысле». И далее: «В римском сознании populus — субъект, ради которого существует земля и государство. В российском — земля первична, а народ вторичен, он „привязан“ к ней, как крепостные к поместью… Если в западной линии от Рима через Magna Carta до „We the People“ красной нитью идёт идея народного суверенитета, то в российской линии от летописей и „собирания земель“ до поправок в Конституцию идёт территориальный суверенитет, где человек — не источник власти, а часть владения».
Автор подчеркивает, что российская политическая традиция оказывается созвучной турецкой и восточнославянской. У турок земля, принадлежавшая Османскому государству, «приобретает сакральный статус и рано или поздно должна вернуться хозяевам. Турецкая идентичность тоже изначально географическая, а не народная». Когда основывалась республика, то рассматривался вариант названия нации — «анадолу», или анатолийцы, а не турки — с упором на территорию, место проживания.
«У близких по менталитету русским народов — украинцев (И.Димитриев украинцев рассматривает не как ветвь единого русского народа, а как отдельный народ), сербов — похожие представления о земле, принадлежащей государству. „Крым — это Украина“, „Косово — это Сербия“. Независимо от того, что думают живущие, она имеет сакральный статус и рано или поздно ее нужно будет вернуть».
В качестве примера автор приводит особенности ритуалов поклонения предкам в странах Восточной Европы, когда жизнь небольшого городка организована вокруг могильного холма или обелиска павшим героям. «Мать Сыра Земля — это уже не столько источник жизни и благополучия, сколько могила, неизбежный итог жизненного пути. Естественный цикл смерти и возрождения превращается в поток жертвоприношений высшему Божеству, где смерть ради земли становится самоцелью, а не частью обновления жизни… Матушка-Земля превращается в хтоническое божество, которому поклоняются живущие на ней люди и приносят ей себя в жертву».
И далее — о всплытии реликтов (С.Переслегин) уже по отношению к современной России: «Из неотехнофеодализма мы начали проваливаться в первобытные земледельческие культы. Как это чуть раньше произошло с братским народом».
И.Димитриев, констатируя принципиальное расхождение культурных архетипов, картин мира, так скажем, западно- и восточноевропейских, подчеркивает объективные основания такого расхождения и — соответственно — наличествующие там и там свои позитивные и негативные черты. «Есть в этой сакрализации земли, а не человека, не людей, некий как бы недостаток гуманизма. Но есть и плюсы — надежная защита от западной сакрализации человека, с его непомерной гордыней и безбожием». Вот только автор забывает, что гуманизм носит конкретно-исторический характер, будучи связанным с эпохой Ренессанса, то есть не является универсальным — вневременным — понятием.
В заключение нельзя не отметить, что теоретические положения, выдвигаемые И.Димитриевым, требуют развернутого эмпирического обоснования на значительном, охватывающем как минимум тысячелетний период, материале, так что вряд ли автору стоит ограничиваться несколькими постами или даже статьями.
При этом есть немало аргументов, если не противоречащих, то полемизирующих с авторской позицией. Обозначим лишь некоторые из них:
1) Западная цивилизация с ее «народным суверенитетом», по И.Димитриеву, оказывается весьма падкой на чужие земли — вспомним территории, отвоеванные англосаксами — сначала у индейских племен, позднее — у Мексики (Техас), на протяжении веков — отвоевывавшиеся друг у друга колониальные территории (бесконечные войны за обладание ими — к примеру, война САСШ и Испании на рубеже XIX-XX вв.), не говоря уже о гитлеровском плане ОСТ, в основе которого лежало понятие Liebenraum, под которым понимались восточные — российские — земли,
2) И сегодня англичане и французы открыто нацелились на военно-стратегический и геополитический контроль над территорией и портами родной для И.Димитриева Одессы и ее ближайшего и неближайшего окружения — и что, претензии российской стороны на русские земли Одесщины «не требуют рационального объяснения», если воспользоваться авторским слогом?,
3) Наконец, после Великой Отечественной войны были созданы три сталинских редута, имеющих целью защиту территориальной целостности нашей страны — в лице: а) ожерелья советских республик — от Прибалтики до Таджикистана, б) социалистических государств Восточной Европы, в) стран социалистической ориентации. Это выстраивание защитного кордона вокруг территории России (тогда РСФСР) — тоже нерациональное волеизъявление?
При всем при том концепция И.Димитриева вносит заметную лепту в объяснение и обоснование особенностей и закономерностей пространственного формирования и развития Древней Руси и Государства Российского — начиная от завоевания Казанского, Астраханского, Сибирского ханств в XVI в., с эпохи Ивана Грозного, и зарождения пространственного планирования в начале и второй половине XVIII в. — проламывания «окна в Европу» при Петре I и присоединения земель Крыма и Новороссии в эпоху Екатерины II, и заканчивая созданием в 1922 г. Советского Союза, ставшего после Второй мировой войны второй сверхдержавой, и возвращением оккупированных территорий в ходе СВО, необъявленной войны коллективного Запада и Российской Федерации. Также концепт территориального суверенитета обосновывает и убедительно доказывает исключительную важность пространственного вектора в процессе развития Русского государства-цивилизации, основополагающую роль институтов пространственного планирования и градостроительства в истории нашей страны.
